Все выпуски

Выпуск #13 · 3 ноября 2026 г. · 49:05

Как общаться с нейросетью: мат, промпты и понимание контекста | ИИ — не новости

Владимир Гриненко Сергей Бережной Образование и навыки Продукт и дизайн

Описание

Начинаем с ругани на ИИ, а заканчиваем спором о смысле интеллектуального труда. По дороге обсуждаем промпты, персонализацию, нейрослоп и человеческую способность объяснить, какого результата мы вообще хотим.

В выпуске

  • ИИ — не новости
  • Claude и жестокое обращение с ИИ
  • Опечатки, запятые и буква «ё»: как мы пишем промпты
  • Помогает ли грубость получать лучшие ответы?
  • Зачем говорить нейросети «спасибо» и «очень плохо»
  • Как язык влияет на наше мышление
  • ИИ, который объясняет специально для тебя
  • Интерактивные ответы в Claude и Codex
  • Красиво не значит понятно: почему ИИ теряет смысл
  • Как передать модели свой стиль и приоритеты
  • Заменит ли ИИ математиков?
  • От Ньютона до нейросетей: что остаётся человеку
  • Человеческая изобретательность против скорости ИИ

Тайм-коды

00:00 — ИИ — не новости
00:20 — Claude и жестокое обращение с ИИ
04:55 — Опечатки, запятые и буква «ё»: как мы пишем промпты
08:24 — Помогает ли грубость получать лучшие ответы?
11:04 — Зачем говорить нейросети «спасибо» и «очень плохо»
17:05 — Как язык влияет на наше мышление
19:35 — ИИ, который объясняет специально для тебя
26:47 — Интерактивные ответы в Claude и Codex
29:08 — Красиво не значит понятно: почему ИИ теряет смысл
31:29 — Как передать модели свой стиль и приоритеты
37:52 — Заменит ли ИИ математиков?
39:58 — От Ньютона до нейросетей: что остаётся человеку
43:51 — Человеческая изобретательность против скорости ИИ

Транскрипт

Как разговаривать с ИИ: вежливость, запреты и личный выбор

Сергей Бережной: Привет, друзья! С вами очередной выпуск подкаста «ИИ не новости». Мы, Вегед и Вова, разбираемся с тем, что фундаментально, что является новостями, а что изменило нашу реальность вместе с искусственным интеллектом. Добро пожаловать!

Владимир Гриненко: Привет, друзья! Мы не смогли обойти стороной тот факт, что антропики банят не только за прописку, но и за особо суровое…

Сергей Бережной: Абьюзивное отношение.

Владимир Гриненко: Да, за суровые отношения с роботами. Anthropic давно свойственно сомневаться: страдают ли их агенты или всё-таки это большая экселька и страдать там нечему? Но оставим это на совести их маркетологов. Давайте поговорим о том, какой полезный смысл есть у этого нововведения. Кажется, он действительно есть.

Сергей Бережной: Скажи, что за нововведение. Мне кажется, не все так читают новости.

Владимир Гриненко: Антропики запретили пользователям ругаться на агента. Если ты, увидев вместо классного результата нейрослоп, привычно высказываешься в красках, то с некоторой вероятностью весь остаток твоей подписки превратится в тыкву.

Сергей Бережной: Вернётся тебе на карточку.

Владимир Гриненко: Будешь наказан. Вести себя нужно культурно не только с кожаными, но и с кремниевыми. Обсуждать эту новость особенно прикольно с Серёгой, который завязал ругаться давным-давно и серьёзно. Под этим есть какая-то философия. Серёг, расскажи, что думаешь — и про нововведение, и в принципе.

Сергей Бережной: Про нововведение я давно говорю: пора бы. Иногда глянешь через плечо или на скриншотах, как люди общаются со своими агентами… Это, видимо, не испанский стыд, но какая-то его разновидность. Думаешь: «Почему? Зачем? Что тебе оно сделало? Зачем обязательно так разговаривать?»

Поскольку это большая экселька, ты разговариваешь не с ней. Ты разговариваешь внутри своей головы — по сути, сам с собой. Сейчас начнутся эзотерика и философия, но я действительно отказался от мата и в устной речи, и во внутренней. И более-менее замечаю эффекты. Когда человек концентрируется на том, как он разговаривает, это меняет саму структуру разговора и все связанные спецэффекты.

Сторонники мата, к которым я долгое время относился, скажут: «Мы ровно для того и используем яркие, ёмкие слова, чтобы модулировать общение». Как в анекдоте про размер среднего слова в английском и русском: в целом английский покороче, но в военное время все переходят на русский матерный — там ещё громче и ещё короче.

Но я всё-таки сторонник того, чтобы общаться хорошо. В первую очередь с самим собой, во вторую — со всеми окружающими. Я вижу в этом определённую взаимосвязь. Мне так проще.

Я поддерживаю решение ограничивать людей в абсолютной вседозволенности. Если выкручивать эту ручку дальше, можно ещё дальше пойти в свободе слова. Конечно, непонятно: а судьи кто, каково мерило? Баланс где-то посередине, а как его найти — большой вопрос. Но ручка точно не должна быть выкручена до упора вправо или влево — в зависимости от того, к какой части спектра вы относите абсолютную свободу.

Запятые, опечатки и воспитание запретами

Сергей Бережной: Когда ты разговариваешь с моделью, на какие аспекты общения обращаешь внимание? Например, используешь ли букву «ё», правильно ли ставишь запятые, исправляешь ли опечатки?

Владимир Гриненко: «Ё» я не использую ни с моделью, ни с людьми. Запятые расставляю правильно и там, и там. Думать о том, что модели пофиг на синтаксис и поэтому я могу его пропускать, мне дольше, чем сразу правильно писать.

Опечатки могу не исправлять, понимая, что это ни на что не повлияет. А с людьми буду исправлять — скорее из желания показаться более прилежным, а не потому, что люди не поймут.

Сергей Бережной: Не хуже модели справятся.

Владимир Гриненко: Наверное, тоже справятся с этой сложнейшей задачей. Но если говорить, что цель антропиков — в том числе воспитание более сознательных пользователей, то способ сомнительный.

Я абсолютно поддерживаю мысль, что ругаться плохо, а ругаться на бездушную эксельку ещё и смешно. Здорово, если бы люди это осознали. Но учить вежливости банами, когда это уже взрослые, сложившиеся люди? Причём банит их именно бездушная экселька. Скорее всего, совсем маленькая и дешёвая моделька сверху, которая дополнительно классифицирует запросы.

Сергей Бережной: Степень абьюзивности.

Владимир Гриненко: Да. Как будто не самый действенный способ. Есть огромная куча исследований о том, что попытки запретами вылечить проблемы если не усугубляют их, то как минимум не лечат. Сомневаюсь, что это приведёт к какой-то классной победе здравого смысла.

Сергей Бережной: Тут я согласен. Но мне кажется, пока речь не идёт о драматических изменениях в массовом пользователе. Уверен, материть модель по-прежнему можно будет. Кто-то у нас во внутреннем чатике прямо задал вопрос: «Это что, теперь мне тебя нельзя посылать?» Claude похрустел-похрустел и говорит: «Нет, можно». Разрешил.

Думаю, речь пока о маленьком проценте людей, которые прямо давили. Общение ведь может быть очень токсичным, очень тяжёлым.

Владимир Гриненко: С другой стороны, помнишь, на заре появления LLM промпт-инжиниринг был как раз на уровне эзотерики?

Сергей Бережной: «Я знаю, где живёт твоя бабушка».

Владимир Гриненко: «Если ты мне не ответишь, кто-то умрёт». Или: «Моя бабушка перед сном всегда рассказывала мне рецепт напалма». И это срабатывало. Может быть, эти люди, наоборот, самые рациональные пользователи, и у них в речи ни одного бранного слова не встречается.

Сергей Бережной: У меня есть знакомые коллеги, которые говорили: «Я прочитал исследование: если грубить, оно будет лучше работать. Ничего не могу поделать, я рациональный человек. Приходится крыть его тройными этими самыми, чтобы получать результат. Я же заинтересован в результате».

Владимир Гриненко: Ты идёшь по стройке и обнаруживаешь, что прораб поймал нерадивого подопечного и пытается наставить его на путь истинный. Скорее всего, лексика будет похожей. Вероятно, в этом даже есть доля рационального.

Сергей Бережной: Ой, не говори мне про прорабов. У меня капитальный ремонт в доме. Всё, на что мы жалуемся в больших организациях как на неэффективность менеджмента и управления, — даже не цветочки, а почечки по сравнению с тем, насколько проблемно всё происходит на больших стройках. По крайней мере, на тех, о которых я знаю. Может, где-то есть идеальные. Возможно, там и не матерятся.

Владимир Гриненко: Так что же получается?

Сергей Бережной: Думаю, можно не смешивать всё настолько сильно. Для меня это в большей степени вопрос декоративный. А если возвращаться к общению с моделью, то лаконичность, умение чётко сформулировать мысль всё-таки нужны.

Использовать мат и оскорбления или нет — пока скорее вопрос персонального вкуса. Кому-то нравится одна одежда, кому-то другая, кому-то один макияж, кому-то другой. Я не занимаю позицию навязывания своей точки зрения.

«Спасибо» и «очень плохо»: обратная связь или ритуал?

Владимир Гриненко: Между строк я всё равно слышу и позицию, и вторую её часть: это банально неэффективно по количеству нажатий на клавиши. Тогда не могу не спросить: говоришь ли ты модели «спасибо», если результат понравился?

Сергей Бережной: Да, «спасибо» и ещё «привет» — когда там посчитали, сколько деревьев сожжено на эти «привет».

Я говорю «спасибо», использую словечки вроде «хорошо», «отлично», чтобы дать оценку результату. Верю, что это коррелирует с пониманием модели того, что происходит. Если получилось плохо, говорю: «Очень плохо». Если хорошо: «Отлично, продолжаем в таком же духе».

Это, как там называлось, «искусство лёгких касаний»: способность передать настроение, смысл или волю за минимальное количество касаний. Но ещё нужно чувство стиля.

Поэтому я исправляю опечатки, использую букву «ё», стараюсь соблюдать типографику, хотя твои боты постоянно банят меня за длинное тире. Я делаю это просто потому, что мне нравится. Был у нас коллега, который любил ходить на работу в костюме, хотя это очень отличало его от среднестатистического айтишничка в большой корпорации. У человека было собственное чувство стиля и желание не быть таким, как все.

Владимир Гриненко: Благодаря этому API Яндекс.Карт такое, какое оно есть.

Сергей Бережной: Это нормально.

Владимир Гриненко: Мне интересно покопать твой ответ про «очень плохо». Если это весь промпт, то со следующего раза, скорее всего, очень хорошо не станет. А если ты всё равно объясняешь, что именно не так и что поменять, какой смысл во фразе «очень плохо»?

Сергей Бережной: Для меня это вопрос того, как ёмко передать управляющее воздействие. Я могу сказать: «Поменяй то-то на то-то». Но есть риск, что модель воспримет это менее системно, чем если услышит: «Очень плохо. Нельзя использовать конкретные числа вместо CSS-констант». Или: «Очень плохо, ты сейчас назвал это так-то, сделал то-то».

Я хочу верить — и моё общение с живыми людьми это показывает, а модели, как мы не раз обсуждали, научены на общении живых людей, — что от таких модификаторов меняется восприятие. Человек думает: «А, для него это очень плохо. Постараюсь держать в контексте». А если это просто линейная правка, он здесь поправит, а там не поправит.

Хотя я не могу сказать, что просветлился и достиг суперпредсказуемого результата. Говорю: «Очень плохо», — а он заново генерирует точно так же плохо. И я начинаю спрашивать: «Как же так? Я же сказал, где плохо. Почему ты снова так сделал?»

Нет стопроцентно выигрышной стратегии: общайся так, не общайся так. Это относится к обеим позициям. В исследовании модель лучше решала бенчмарк, когда на неё давили, эмоционально угнетали. Но как-то давили, как-то лучше решала — там столько степеней свободы, что ничего не понятно.

Поэтому я и говорю про декоративность и чувство вкуса. Для меня это в большей степени самоуспокоение, уверенность, привычка. Я привык так переписываться, разговаривать внутри своей головы и с другими людьми. Как в анекдоте про бармена: «Буду я ради тебя руку сбивать». Тем более есть какие-то притянутые за уши основания полагать, что это даёт эффективность.

Пока нет измеримого результата и мы находимся в эмпирическом поле, всё познаём на опыте, нужно пробовать.

Владимир Гриненко: Мы не можем сравнить две реальности: в одной сказали «очень плохо», в другой просто указали на проблему. А раз уж начали с мата, может, вместо «очень плохо» нужно было трёхэтажно объяснить, насколько плохо, — и всё бы заладилось.

Сергей Бережной: И тут бы он всё понял. Это правда. Я вырос в Ростове-на-Дону. То, как мы общались с пацанами, когда гуляли или сидели у подъезда, оставило на мне неизгладимое впечатление.

Но я сторонник гипотезы Сепира — Уорфа, лингвистической относительности. Люблю её цитировать: язык, на котором ты разговариваешь, определяет, как ты думаешь, до чего в состоянии додуматься и как можешь об этом думать. Это подтверждается исследованиями народов с особенными языками, живущих изолированно. Какая-то зависимость точно есть. Неизвестно на сто процентов, какая и как дёргать за эти ниточки, но она есть.

Мне есть с чем сравнивать: я побывал в очень разных частях этого спектра. За мою уже долгую жизнь мой язык сильно менялся. Эволюционно дошёл до чего-то.

Владимир Гриненко: С LLM тоже, по крайней мере на заре их становления, была куча исследований: модель отвечает на языке промпта, и качество ответа в зависимости от языка различалось. Наверное, сегодня это проявляется гораздо меньше. Но думаю, даже факты могут менять окраску в зависимости от того, на каком языке ты спросил одно и то же.

Сергей Бережной: Искажаться. Поэтому я больше за то, чтобы придумать API, выдать шаблон, задать, насколько лаконично разговаривать. За скиллы вроде Caveman и другие способы настроить речь модели — количество слов, сокращения. В этом я вижу больше потенциала эффективности, чем непосредственно в мате.

Персональный переводчик смыслов

Владимир Гриненко: Я всё жду, когда вместо необходимости выбирать длину ответа модель начнёт подбирать слова персонально, на основе взаимодействия с тобой. Сейчас она ориентируется на максимально усреднённое — на то, что нравится сферическому пользователю в вакууме.

Сергей Бережной: Всё-таки не совсем так. Есть как минимум три градации подробности ответа, есть память, есть подстройка под контекст и исходный промпт. Какая-то степень кастомизации уже присутствует.

Владимир Гриненко: Безусловно. Но есть базовая история: посттренинг. Модель отвечает средне, а люди говорят: «Вот этот ответ мне нравится больше, чем этот». Людей много, таких упражнений они делают много, и в итоге модель начинает базово вести себя определённым образом. Потом сверху ты можешь что-то легонечко пристукнуть.

Но если ты проводишь в диалоге с моделью много времени, теоретически она может вынимать из общения достаточно тонкие вещи. Если вкинуть большой кусок текста и попросить: «Нарисуй психологический портрет автора», — получается прикольный, глубокий портрет. Возможно, психологи сейчас поржали, но я так развлекался с переписками из Telegram.

Я знаю некоторых людей много лет, гораздо шире, чем их коротенькие сообщения с опечатками. И смотрю на результат: человек в жизни правда такой. Попало.

Ожидаю, что мы придём к тому, что модель будет подстраиваться не только под контекст, но и персонально под тебя. Так, чтобы было не коротко или длинно, а чтобы ты понял.

Сергей Бережной: Я тоже очень жду, чтобы все разговаривали через такого переводчика. Во-первых, он позволит извлечь из тебя смыслы. Во-вторых, разжуёт тебе смыслы, которые сейчас говорит другой человек.

Буквально сегодня обсуждали с женой разноязычие: одни и те же слова и термины для разных людей могут означать разное. Даже когда вы долго в отношениях: ты говоришь одно, подразумеваешь вот это, а другой человек — другое. Мы вынуждены сами делать эти переводы, учитывать разницу. Энергии не всегда хватает, чтобы переводить хорошо, да и навыка тоже.

Я вижу большой гуманистический потенциал в том, чтобы общаться через такую прослойку. Пессимисты, конечно, скажут: «Ох, что можно наворотить! Перед ртом стоит шлюз, на ушах ещё один — можно всю вселенную перевернуть, выкрутить как угодно». Такой риск тоже есть.

Владимир Гриненко: Это ещё один риск развития нейронок. Но, как и с прошлым, потенциальные выгоды, мне кажется, сильно перевешивают. Я тут готов идти ва-банк. Ценности чувствую больше. Способов тебя контролировать и направлять давно много.

Сергей Бережной: Обмануть, влиять на тебя.

Владимир Гриненко: Да, с этим ничего не поделаешь. А тут хотя бы на каком-то этапе появится внятное взаимодействие. И это ценно.

Код, промпты и разные способы понимать одно и то же

Сергей Бережной: Помнишь, больше десяти лет назад мы обсуждали, что у каждого есть любимая цветовая схема в редакторе кода, способ подсветки? Хорошо бы и кодстайл иметь настраиваемым.

У нас есть линтеры, даже форматтеры, но почему-то в репозиторий мы коммитим и читаем буквально одно и то же. Что мы экономим — CPU? Или избегаем потенциальных ошибок при форматировании, понимании и чтении?

По-хорошему, если мне нравятся короткие переменные и я считаю это свойством лаконичности и понятности, у меня должны быть однобуквенные переменные. Если кому-то нравятся длинные и он считает их понятными, у него должны быть длинные. Вплоть до сворачивания и разворачивания функций.

Та же цикломатическая сложность — не очень однозначная штука. Кто-то считает: чем она меньше, тем проще понимать. Я не согласен. Бывают случаи, когда за счёт концентрации у тебя всё равно работает абстрактное мышление: «Эта сложная хренобобина делает вот это». Ты называешь её простым словом и скрываешь за фасадом.

Ладно, код проехали, читать его уже неактуально. Но я смотрю на Markdown и промпты как на новый код. Мы пишем кучу входного текста и читаем результаты действий моделей. Это и есть новый код, который люди по-разному воспринимают. И модели тоже. Полезно иметь обёртки, которые переводят это с одного языка на другой.

Интерактивные ответы: красиво ещё не значит понятно

Владимир Гриненко: В предпоследнем выпуске мы говорили, что кроме текстового ответа можно попросить модель сделать одноразовый интерфейс, который позволит максимально удобно понять, о чём речь.

Сергей Бережной: Интерактивный виджет.

Владимир Гриненко: Не успели обсудить, как OpenAI и антропики одновременно бахнули свои решения внутри Codex и Claude Code. В OpenAI появился так называемый Intelligent UI, который рисует колдунщиков внутри ответа. Модель сама решает, когда показать классный виджет, а когда старый добрый текст тоже подойдёт.

У антропиков появились сразу две встроенные фичи. Одна — интерактивные дашборды. Одним махом отмирает какое-то количество BI-стартапов, которые умели внятно представлять большие источники данных.

Параллельно они отвечают на вопрос: хорошо, у тебя огромная куча прекрасно представленных данных, но как по-настоящему понять, что означают эти числа? Хорошо бы приземлить их в ощутимую форму, устроить рассказ — сторителлинг о том, что происходит во времени.

Из большого набора источников сначала можно построить графики, а потом сказать: «Этот процесс изобрази в виде истории». Получается красочный анимированный мультик. Ты глубоко понимаешь, что происходит, и получаешь удовольствие от приятного визуального представления.

Сергей Бережной: У меня тут есть скепсис. Люблю приводить пример с презентациями и документами. Я часто штормлю какую-то мысль, а потом говорю: «Давай показывать коллегам. Сверстай ёмкий, лаконичный HTML-документ. Используй списки, таблицы — всё, чтобы было хорошо».

Пока получается: «Ты попросил списки, таблицы и красиво? Вот тебе тысяча пятьдесят цветов, сто пятьдесят гарнитур, сто пятьдесят таблиц». Но это не обязательно означает понятность. Очень часто как раз не означает. Что с этим делать — непонятно.

Модели становятся умнее, способны делать более сложные штуки, но в них по-прежнему остаются дырки и баги. Умение лаконично формулировать хорошо видно, когда я пытаюсь сделать заголовки для нашего дайджеста. Вечно всё подправляю руками. Нужно телеграфно вычленить важное, а что важно — модель не понимает. Ёмко сформулировать тоже не получается. Верстаю презентацию, прошу сократить заголовки — неправильно сокращает. Ничего не могу с собой поделать: неправильно.

Владимир Гриненко: Прикол в том, что ты не можешь универсально объяснить, что значит «правильно». Каждый раз говоришь: «Просто сделай зашибись».

Сергей Бережной: Да, универсально непонятно, как объяснить. Объясняешь на примерах, а на остальные случаи эти примеры не распространяются.

Скилл про tone of voice, зачаток которого ты прислал на основе нашего чата, я донасытил транскриптами своих выступлений, текстами и статьями. Он действительно делает лучше. Но лучше по форме, а с содержанием всё ещё проблемы: он не способен понять, что для меня важно в конкретной теме и как это последовательно изложить.

Получается достаточно похоже, менее нейрослопно. Уходят типичные двучастные конструкции «не А, а Б». А смысл вычитать не получается.

Можно ли объяснить модели, что для тебя важно?

Сергей Бережной: Я пытаюсь штормить с ИИ более сложные пайплайны: «Давай разложим текст на смыслы. Посмотрим, как каждый абзац связан с предыдущим. Создадим отдельного субагента, который будет вычленять смысловые части абзацев».

Владимир Гриненко: Нет, механизм attention на миллион токенов контекстного окна тебе не зря дан. Не надо переизобретать его на костылях. Мне кажется, это тупиковый способ решения задачи.

Я бы действовал примерно так же, как извлекал tone of voice. Таким же простым способом можно из большого корпуса текстов вытащить то, на чём ты фокусируешь внимание. Просто материала понадобится сильно больше.

Сергей Бережной: Непонятно как. Пример с дайджестом показателен: недостаточно предыдущих дайджестов, чтобы модель поняла, что для меня важно.

Владимир Гриненко: На мой взгляд, примеров должно быть достаточно. Но нужно не просто давать несколько образцов, а попросить извлечь из них принципы. И дальше обрабатывать новые тексты на основе принципов.

Сергей Бережной: Ровно так и делаю. Ничего не получается. Даже запускаю циклы агентного исследования: «Вот эссенция, которую мы извлекли из предыдущего. Давай итерироваться независимыми агентами». Получается? Нет.

Допустим, есть статья о новом релизе библиотеки. Хотя это слишком просто: там обычно релиз и есть новость. Возьмём более сложную статью: сделали что-то необычное, описали необычный приём или технический проект. Каковы шансы модели догадаться, что для меня важно, на основе предыдущих сокращений?

Я её понимаю: у неё действительно нет баяна, как в анекдоте. Нет информации, чтобы сделать правильный вывод. Как эту информацию передать? Желательно не в виде сотен часов записи моей жизни и всего накопленного опыта, а гораздо лаконичнее. Непонятно.

Владимир Гриненко: Здесь подход должен быть похож на Grill Me, но с правильно сформулированной исходной задачей. Общаясь с другими людьми, ты достаточно легко понимаешь: «Встретил забавный мем — перешлю этому чуваку из Telegram. А зубодробильную статью — тому». С некоторой вероятностью попадаешь в нужных людей.

Сергей Бережной: Очень много таких случаев основано на том, что вчера мы стояли у кофе-пойнта и обсуждали именно это. У модели ноль шансов узнать. А если ей нужно подробно расспрашивать меня, какие заголовки должны быть у каждой новости в дайджесте, мне проще самому их написать.

Владимир Гриненко: Я про принципы. Она должна расспрашивать не о формулировках к конкретной статье, а о базовых вещах, на которые ты обращаешь внимание. Получить портрет: по таким принципам формулируем, на это каждый раз обращаем внимание. Я ожидаю, что это возможно.

Сергей Бережной: Все слова понятные. Ровно этим занимаюсь практически каждый день, когда использую модель. Но для себя я выбрал более работающий способ: прошу краткую выжимку, а потом сам расставляю, что важно.

Дальше говорю: «В этой новости важно вот это. Исходя из этого, предлагай варианты заголовков». Из них выбираю. Но даже тогда очень часто нельзя принять вариант один в один, приходится исправлять.

Математика: важен ответ или путь к нему?

Владимир Гриненко: О том, что на самом деле важно, можно поговорить в контексте того, как нейронки убивают смысл существования математиков. Казалось бы, у математиков есть задачи. Со стороны смысл их работы — находить ответы.

Сергей Бережной: Решение задач.

Владимир Гриненко: Но как только нейронки научились находить ответы, математики такие: «Ой, стойте, остановитесь! Нам не важен ответ».

Сергей Бережной: Важен процесс.

Владимир Гриненко: «Важно, как мы сидели и искали ответ. Даже если потратили много лет и не нашли, а нейронка потратила четыре часа и нашла, это всё равно не нужно и бесполезно. За годы безуспешных поисков мы нащупали новые, классные, полезные вещи. А нейронка тупо сказала: ответ — 42. Нам-то пофиг, 42 или не 42. Нам важны неожиданные инсайты в пути».

С одной стороны, будучи человеком, далёким от математики, я считаю, что это скорее психологическое: отрицание, депрессия и всё остальное. В итоге смирятся и будут пользоваться нейронками. Как и с разработкой, профессия в старом понимании уже лишилась смысла. Может, люди продолжат называться математиками, но делать будут совсем другое. Хотя мне сложно об этом говорить.

Тем не менее человек может сам не понимать, что для него важно, пока это не начинают отбирать. Куда уж тут нащупать нейронке.

Сергей Бережной: Недавно читал Нила Стивенсона, «Барочный цикл». Первая книга называется «Ртуть». Они все прикольные, про времена Исаака Ньютона. С претензией на историческую достоверность описывают ту эпоху: натурфилософов, появление дифференциального исчисления, битву Ньютона с Лейбницем.

Там большой пласт научного и математического дискурса: что ценно, для чего они этим занимаются. Про дифференциальное исчисление тоже можно сказать: «Зачем вы его придумали? Оно позволяет легко решать задачи, которые раньше решались сложно или не решались вовсе». Или: «Зачем придумали калькуляторы? Компьютеры?»

Ничего, математики адаптировались. Нашли более сложные предметные области, где даже с компьютерами по-прежнему сложно. Думаю, всё просто сдвинется. И математика — одна из областей знания, которые это хорошо демонстрируют. Алгебры Ли, другие очень глубокие философско-научные концепты, в которых можно погрязнуть. Куча проблем, теорем, вопросов и задач, которыми можно себя развлекать и получать то удовольствие, ради которого пришёл в математику.

Это тоже вопрос об эссенции. Что считается математикой? Способность перемножить три числа — что ещё какое-то время назад было весьма сложной математикой? Или что-то более летучее, сущностное?

Я считаю, что внешнее проявление математики сильно меняется, но её душа и суть остаются. Тянутся ещё со времён Ньютона, хотя тогда ребята занимались очень прикольными вещами. В книге, например, есть сцена, где Ньютон воткнул себе иголку в глаз. Почти не чувствовал боли, шевелил её и говорил: «Гляди, фокус меняется. Я вижу, как мышцы работают и на что это влияет».

Всё было одной областью. Учёные мужи, члены научного общества, занимались понемногу анатомией, математикой и остальным. Я вижу преемственность: хотя мы уже таким не занимаемся, что-то общее остаётся.

Останется ли место человеческой изобретательности?

Владимир Гриненко: Проблема в дальнейших шагах. Ты говоришь: «Придумаем более сложное, там завались неизведанных глубин». Понятно. Но даже сегодняшняя глубина у лучших из лучших занимала много лет и не приводила к результату. А у сегодняшней нейронки занимает четыре часа инференса и приводит. На следующей глубине ты уже не можешь соревноваться. Просто досвидос. Следующая модель сделает за пятнадцать минут, а ты за сто лет. Потом модель — за пять минут, а ты за четыре жизни.

Сергей Бережной: Почему? Это же не так работает.

Владимир Гриненко: Как будто так.

Сергей Бережной: Пример дифференциального исчисления и других придуманных методологий показывает, что изобретательность иногда позволяет покрывать большие когнитивные расстояния.

Пример из нашей области — DeepSeek. Были лаборатории, которым требовалось много времени и железа. Пришла другая лаборатория, где удачно совпали звёзды: придумали методологию обучения и инференса, более эффективную по железу. Это пример того, что человеческая смекалка всё ещё работает.

Моё утверждение: как бы ни была мощна твоя бензопила, ты определяешь, куда её направлять. Остаётся искра человеческого гения, которая способна эффективнее сфокусировать поиск.

Можно поставить компьютер-числомолотилку что-то искать численными методами, использовать решето Эратосфена. А можно поставить ту же молотилку придумывать хитрый алгоритм. И придумывать его можно в разных направлениях. Даже вопрос, какой алгоритм нужен и где он должен существовать, можно отдать машине. Но можно ничего не получить.

Ты постоянно приводишь происходящую эволюцию как гарантию, что дальше всё будет только улучшаться. Это же так не работает. Нет математической гарантии, что станет лучше, если ещё быстрее перебирать разложения натуральных чисел. Может ничего не случиться. По-прежнему нужна идея, нужно направить машину в её сторону. Можно сказать, что машина направит себя сама, но гарантий нет.

Владимир Гриненко: Мне кажется, ты переоцениваешь вклад человека в это направление. Новость, из-за которой мы обсуждаем боли математиков, звучала так: в OpenAI взяли четыре тысячи нерешённых математических проблем, бахнули одним батчем, ограничили решение каждой четырьмя часами инференса. Пришли посмотреть — семьсот с чем-то задач решено.

Думаю, человек, который это направлял, не то что не читал четыре тысячи задач — скорее всего, даже ответы не читал. Или просто сказал: «Найди, что осталось нерешённого, принеси и порешай».

Сергей Бережной: Но он хотя бы знал, что такие задачи существуют.

Владимир Гриненко: Вот тот уровень, с которым предстоит работать. Математик будущего догадывается, что где-то остались нерешённые проблемы: «Может, порешаем?» Ему отвечают: «Хозяин, вот решение». Он такой: «Ничего не понятно, но очень интересно. Что бы ещё поделать?»

Сергей Бережной: Посмотрим. Было бы прекрасно, если бы всё было так замечательно, как ты говоришь. Но пока мы даже не можем эффективно изложить две мысли на трёх слайдах, чтобы люди поняли.

Владимир Гриненко: Вопрос к когнитивным способностям людей.

Сергей Бережной: Да, к когнитивным способностям людей. Завершаем очередной выпуск нашего философско-технологического подкаста. До новых встреч!

Владимир Гриненко: Пока-пока!

Продолжить тему

Смотреть следующим

Выпуск #14 · 34:33 Можно ли понять и контролировать нейросети? | ИИ — не новости

Смотреть и слушать

Там, где вам удобно